ПЕРСОНИ

Газета «День», 4 октября 2002г.

РАБОТА СО СЛУЧАЙНОСТЬЮ
Дмитрий ДЕСЯТЕРИК

Композитор и дизайнер Данила Перцов — из той породы молодых людей, что, пытаясь понять мир и себя в нем, делают это очень результативно. В свои неполные тридцать он имеет, по его собственному выражению, «определенный опыт побед»: рискованные эксперименты студенческих лет, изыскания в области старинной, барочной музыки, пьесу «Аквариус», покорившую на выпуске консерваторскую аудиторию, музыку к шедеврам эпохи немого кино «Носферату» и «Усталая смерть», к спектаклю Дмитрия Богомазова «Морфий», балет «Дистант» («Овса и Питер»). Кроме этого — активное участие в экстравагантных перформенсах Сергея Зажитько, интереснейшие дизайнерские работы (Данила родился в семье знаменитых советских художников-графиков), работа литредактором в журнале «Мой компьютер»...

Находясь ныне в состоянии некоторой творческой рассеянности, к своему бытованию в искусстве Данила относится скептически. Однако вышеперечисленное, вкупе с личным впечатлением, позволяет утверждать, что Перцов, как и его постоянный партнер по разнообразным начинаниям Александр Кохановский — та самая новая, обещающая поросль, «молодая шпана», что прославит отечественную музыку и утвердит ее в далеких пределах.

Наш разговор начался с вопроса Данилы, заданного в несколько буддийском ключе.

Что тебя привело ко мне?

Интерес к тебе как к фигуре, производящей определенный художественный продукт.

Немного странно чувствовать себя в такой роли. Я, на самом деле, маргинал, можно сказать, и не композитор. Создаю что-либо, когда есть социальный заказ. Сама жизнь должна поставить в такую ситуацию, когда я вынужден был бы действовать как творческий человек.

То есть, тебе нужен стимул извне.

Он нужен в любом случае. Тебе вольно рассуждать, у тебя материальные соображения с творчеством достаточно интегрировались. Отнюдь не все могут похвастаться этим. Да, у меня есть место, где я зарабатываю деньги, есть определенная интрига в жизни, свой нереализованный плацдарм в искусстве — я думаю, не в музыке.

Почему же?

Композиторы очень странные существа. Среднее между литературным героем и автором. Если художник в состоянии строить собственный мир, быть независимым от состояния культуры и общества, то композитор погружен в недра культурной ситуации. Чем, собственно, эти люди занимаются, кем они должны быть, чтобы этим заниматься?

Кем ты являешься, в таком случае?

Надеюсь, все-таки музыкантом, хотя на этот счет у меня нет прямых доказательств. Периодически играю на цинке…

Что это?

Моя любимая дудка, которую я постоянно теряю и нахожу, масса мистических историй с ней связано. Чаще меня приглашают как наемника. Не знаю, откуда берется такая решимость, но, когда я вижу ткань, литературную, музыкальную или пространственную, — сразу понимаю, что с ней делать, она уже компонуется.

Выходит, чужих тем для тебя нет?

Однажды мне предложили написать массовую песню для Каменец-Подольского духового оркестра про бронзового солдата, который стоит в Берлине. Это была для меня абсолютно новая задача. Я что-то такое написал с условной высотностью, хроматизмами, полифоническими наворотами. Певец, получив партитуру, слег в больницу, никакого исполнения не состоялось и денег я не получил. То есть не тема была мне чужой, скорее, я был ей абсолютно чужд.

Расскажи о своей учебе.

Честно говоря, я, как бы это поприличнее, учебу профилонил. Я же довольно поздно пришел в профессиональную музыку. До 7-го класса с музыкантами не пересекался. Смутно помню только флейтиста дядю Фиму, который играл Вивальди в мастерской у родителей. Однако десятилетку я закончил с собственным оркестровым сочинением «Кондукт Бабьего Яра», в некотором роде потрясшим умы. Там десять смычков, причем ни одна партия не дублируется, каждый инструмент предельно индивидуален. Потом в консерватории пошла зараза оголтелого подросткового авангардизма. Первый семестр я заканчивал с графической партитурой. Мы играли ее на струнах рояля, причем в качестве медиатора я использовал жетон от метро. Один профессор, обычно дремавший на экзаменах, проснулся и со слезами на глазах вскричал: «Как вы смеете издеваться над инструментом!» Оказалось, на том рояле еще Рахманинов играл... Благо, на первом семестре меня арестовали на 15 суток. Это был инициатический момент…

За что?

За искусство, году в 1991 м. Мы устроили хеппенинг со знакомым художником на майдане Незалежности. Это была невинная акция по транспортировке картонных коробок в мастерскую на Подол. Но она сопровождалась музыкой — игрой на кларнете, и танцорами, а длинные картонные коробки скрывали нас до пят. Так нас просто начали тупо избивать дубинками. Просто картинка была — поединок доблестной советской милиции с грязными коробками. Посадили сначала в КПЗ, потом повели в суд. На суде художник откупился, а я себя вел настолько вызывающе, что ни о каком штрафе не могло быть и речи. Секретарша даже другую дату задержания написала. Только усилиями лейтенанта, который меня сторожил, ситуация урегулировалась. Однако происшедшее, надо сказать, немного подкосило. Начался период увлечения старинной музыкой. Друзья привели меня в компанию ее исполнителей, реконструировавших инструменты той эпохи. В результате оказалось, что и авангард, и старина равно не вписываются в формат. Я занимался тем, что мне интересно и полного представления о том, что требуется от меня как от профессионала, так и не получил.

Но музыку-то ты сочинял, и небезуспешно.

Где-то на 3-м курсе показал свою трио-сонату — абсолютно барочную, со всякими вывертами. Очень классный состав играл в манере той эпохи, было живое домашнее музицирование — совершенно потерянная практика. Меня всегда рассматривали как чудака, который непонятно что делает. Тут вдруг зауважали. А заканчивал консерваторию с «Аквариусом». Решил сочинить серьезную современную вещь. Случился фурор, меня вызывали несколько раз, что удивительно: на репетициях, которых всего две и было, смотрели, как на врага, на концерте бардак был полный, я разошелся с оркестром... Сработал драйв, вложенный в пьесу, ее житейская завязка. Сильно всех впечатлило, — от выпускного экзамена ничего не ожидали.

Выходит, ты все-таки покидал альма-матер с триумфом.

Понимаешь, эта триумфальность просто лыком вылезает. Так, я пребываю в состоянии пьянства, выживания. Мне не везет здесь с единомышленниками… Обычная ситуация: отличившиеся деятели занимают ключевые позиции, и все схвачено.

Но у вас с Александром Кохановским вроде создался свой ансамбль, и вы весьма интересно озвучили немые фильмы на ретроспективе раннего немецкого кино.

Это все по случаю. Кохановский более социализирован, ему подкинули работу с фильмами, а он меня пригласил как наемника. Оба выступления прошли под его именем, хотя «Носферату» я компоновал, а в «Усталой смерти» — в добавок половина моей музыки.

И как тебе киношная работа?

Мне нравится принимать участие в таких вещах. Это момент соприкосновения с шедеврами, когда ты ничего не высасываешь из пальца, а ведешь диалог с чем-то очень артикулированным, где форма уже решена. И твоя задача — выдержать беседу достойно, не спасовать. К сожалению, исполнителям важно было в первую очередь «засветиться», они не сочувствовали проекту. Если бы было осуществлено так, как мы хотели, вышла бы революционная вещь. Нам удалось без потерь аутентичности сделать растяжку по стилям от Средневековья и арабов до авангарда.

В этом сезоне ты дебютировал и в качестве театрального композитора — в спектакле «Морфий» Дмитрия Богомазова.

«Морфий» — скорее, разочарование. Творческая территория, на которой начинается дележка — это просто сфера желаний. У режиссера свои желания, у композитора — другие. Ни о каком искусстве речи не идет. Я делал, что мог и что в состоянии был терпеть режиссер. Меня тогда интересовали начала языка, ныне потерянные. Музыка из-за того и зашла в некоторый тупик, потому что мыслится не так, как записывается. Хотелось построить башню с самых основ. В качестве эталона подобной работы принял Кандинского, который в свое время нечто подобное совершил в живописи, освободил примитив языка. Тут пошли разговоры, что Богомазов хочет ставить тексты Кандинского. Задача была — пожертвовать чистотой интонации, техникой ради полноценной хоровой фактуры. Получилась противоударная ткань, терпимая ко всевозможным огрехам. Я решил обойтись без нот, рисовал картиночки. Репетиции были очень кровавыми, без двухсот грамм водки не мог беседовать с режиссером.

Мне показалось, что в «Морфии» получилась атмосфера кошмара, тягучего наркотического сновидения.

Я это мыслил в достаточно оптимистическом, бодром тонусе, отталкиваясь от Кандинского. А у режиссера, наоборот, все глубокомысленно, раздельно, вязко. И, главное, степень недоверия. Каким бы авторитетом ты не обладал в знающих кругах, на тебя смотрят как на придурка со стороны.

Ты успел поработать и с балетом, насколько мне известно.

Тоже странная история. Лариса Венедиктова заказала балет для своих учеников. Расплывчатый сюжет — Он и Она стремятся друг к другу и в то же время боятся сближения. Момент отдаленности — значит, нужно давать иероглифы расстояния. Поезда, самолеты… Я две недели бродил с минидисковым рекордером по ночам на сортировочных станциях, параллельно писал партитуру, потом все это сводил. Как-то мы с Кохановским забрели на Киев-Волынский, рядом с Жулянами. Долго выспрашивали у диспетчеров, будет ли еще самолет, ответили, что уже поздно, нет. Вот отходит электричка и я слышу… Самолет! Его не пускают на посадку, он наматывает круги, снижается, опять набирает высоту, звук переливается долго, минут семь. Ты его не видишь, но слышишь и чувствуешь его поведение, как пластическую фигуру. И одновременно раздается гудок и трогается поезд... Когда я нажал «стоп», было ощущение, что прослушал очень классную вещь. Потом, когда сортировал материал, понял, что эта запись должна звучать первой. И обнаружил, что моя партитура начинается с той же ноты, которую мне 7 минут пел самолет, представляешь? Получилась музыка общения, которая договаривала то, что не в состоянии сказать хореограф.

И какова судьба балета?

Его послушали на генеральной репетиции, пробовали двигаться, один раз выступили. И решили отказаться от этого саунд-трека, потому что он слишком информативен.

Получается, в сценических опытах ты разочаровался?

Наоборот. Всю сознательную жизнь стремился к синтетическому жанру именно на сцене. Мешает проклятая профессиональная мифология, по которой каждый должен быть на своем коньке.

Ты упоминал уже о концепции того, что делаешь. Можешь сейчас ее изложить?

По сути, это работа со случайностью. Жизнь происходит случайно. В чем задача субъекта, проживающего жизнь? Волевым решением поменял все — переехал куда-то, замочил соседа, но это не проживание, а шизофрения. В жизни это не вызывает сомнений. Но как только доходит до творчества, оказывается, что это плацдарм, на котором все безумно одиноки. Одинокие шизофреники. А ведь великие композиторы часто говорят о воле материала к самоорганизации. Из маленькой темы может развиться космос. Здесь воля композитора участвует минимально. Востребована, скорее, его способность понимать. В этом отношении я благодарен первому своему учителю Тетяничу (киевский авангардист, устраивающий уличные акции. — Д. Д. ) Когда я к нему приходил, мы устраивали уборку в его квартире. Я думал, он издевается надо мной, эксплуатирует. Но он заставлял меня слушать веник, не просто заметать, а музицировать веником. Момент преодоления репрессивности труда, превращавшегося в артистическое действо… Любое действие, помимо его собственной прагматики, имеет эстетический эффект. Рабочий человек, наверно, в определенный момент то же ощущает, когда говорится, что работа спорится.

Одним словом, случайность — такой подарок?

Сочинитель выступает в качестве и вопрошающего, и оракула. Все, что он делает, берется из хаоса, предельно богатого нюансами. Ты как бы закидываешь невод. Причем иногда этот процесс вполне наблюдаем. Как-то во время прогулок я заметил, что звуковой мир ритмически организован. Вот ранним утром начинает петь птица, какой-нибудь черный дрозд, который запевает первым, дает определенную ритмическую разрядку, пропевает фразу, пауза, фраза, тем самым становится метр. Присоединяются остальные птицы, ты слышишь такой пандан и чувствуешь это как джазовый сейшн. Ритм держится, под него можно танцевать. Но, любопытно, в него попадают и остальные звуки, неорганического происхождения. Где-то что- то грюкнуло, и ты заранее знаешь, что здесь должно грюкнуть, попадает точно в долю или не попадает, но понятен композиционный смысл этого непопадания. Мир никогда не фальшивит.

Твои занятия дизайном — увлечение или вторая профессия?

Семейное. Я вырос в семье художников. Отец у меня великий шрифтовик и график, в свое время сделавший эпоху в книжной иллюстрации. Это же была знаменитая четверка — Лосин, Монин, Чижиков и Владимир Перцов. В то время книжная графика являлась авангардом искусства, графики принадлежали к интеллектуальной элите. Сейчас они практически все не у дел. Мама моя, Валентина Ульянова, тоже очень ярко начинала на этой стезе, но потом ушла работать в фонды. А дизайном мне очень нравится заниматься, но все зависит от заказов. Видимо, мой периферийный статус здесь на руку, попсовые рекламки не заказывают. Потенциальный заказчик уже знает, что, обращаясь к Перцову, получит что-то неформатное. Так у меня получилась выставка композиций к «Весне священной» Стравинского в Киевском планетарии, или буклет для Кафедры старинной музыки.

Чем же ты зарабатываешь на хлеб?

Работаю в журнале «Мой компьютер» литературным редактором. Хотя там довольно мало проявляюсь, насколько мне известно, я почти культовая фигура среди читателей. Фамилия моя, что ли, нравится… Я в этом пространстве достаточно сторонний человек и поначалу относился к этому как к случайному занятию. А сейчас понимаю, что, хоть литератор из меня никакой, тем не менее эту работу никто другой так не сделает.

Ты твердишь, что ты маргинал…

Мне не нравится статус маргинала.

С другой стороны, хочешь движения единомышленников. Ты способен встать с флагом, возглавить отряд, или ты одиночка?

Мне очень нравится стоять с флагом. Но для этого должна шлея попасть под хвост. Делать ситуацию гораздо тяжелее, чем в уже готовой ситуации становиться с флагом. Киев — неподходящее место для подобных порывов. Здесь так много жизни, что можно либо пытаться ее оседлать, — в перспективе работы со случайностью, либо действовать как литературный герой — аргонавт-алканавт.

Как ты себя представляешь в будущем?

Абсолютно не представляю. Если ты о планах, то собираюсь выгнать стадо коров на Европейскую площадь. Если серьезно, сейчас готовлю к Форуму музыки молодых цикл «Виргиналия» для клавесина и гитары. Параллельно просят дать его для эротического балета в один московский ночной клуб, где мой знакомый работает директором. Ему понравилась моя идея сыпать орехи в клавесин… Но на самом деле никакого будущего нет.

Так ли уж и нет?

Самое оптимальное — уехать в село. Я знаю одно замечательное село, где участковый пишет картины, а председатель занимается магией и собирает у себя аналоговые синтезаторы, пол-хаты вообще в проводах и транзисторах… Вот если выйду из нынешнего пике, то возьму, уеду туда и сделаю там собственный театр.